ДОБРОЕ СЕРДЦЕ АРГАМАКА

Главные герои:
       САЛАМ — ахалтекинский мерин золотисто-буланой масти, 1998 года рождения. В 2001 году он был подарен мэру Москвы Ю.М. Лужкову и привезен в Москву, где и начинается его история  как спортивной лошади.
       Салам изначально обладал сложным текинским характером. Такую лошадь нельзя подчинить силой, с ней можно только договориться. Но, к сожалению, нередко люди, занимающиеся конным спортом, стремятся подравнять всех  лошадей под одну гребенку, подчинить их силой. И это — главная ошибка. Лошади, как и люди — все разные.
       Итак, красавец Салам начал постигать  жестокий мир человека.
       Когда коня заездили, у него обнаружили красивые движения. Попробовали напрыгивать — постепенно, без всадника, в «шпрингартене». Салама работали так аккуратно и бережно, что ему понравилось прыгать. Но на одной из тренировок конь неудачно зашел на прыжок, оборвался и сильно ударился ногой, разрушив препятствие. Травма была неизбежна. Всем было жалко красавца-текинца, его лечили и приводили в порядок всей конюшней. Нога потихоньку заживала, Салама стали брать в поля для сопровождения новичков проката. Спустя некоторое время стало очевидным, что конь поправился. И его начали подводить к серьезной работе под всадником.
       Как-то раз тренировку Салама увидела начкон. Изящный красавец не мог ей не понравиться. И она начала ездить на нем…. Однако начкон не учла главного: к этому коню  нужен особый подход. Она начала применять к нему  «обычные» методы, но ничего не добилась насилием — жёстким шенкелем  и  избиением. Круп лошади стал полосатым от хлыста. Но конь не только не шёл на контакт, но и вообще отказался работать под всадником, стал бить задом, кусаться, озлобился на  людей. Через два месяца Салам просто встал…
       Тогда лошадь отдали в работу другому берейтору. Он начал осторожно, терпеливо работать Салама, стараясь не сильно нагружать еще не восстановившуюся после психологической травмы лошадь. И ему удалось найти с ней общий язык! Несмотря на негативный опыт, прыгать коню хотелось. И тогда с разрешения ветврача берейтор потихоньку стал напрыгивать его, раз в неделю ставя препятствия по 50 см. В остальные дни они просто катались по полям и работали в манеже на корде. Через какое-то время прыжки у Салама начали регулярно получаться, а вскоре и вовсе он стал брать препятствие в два счёта. Около года берейтор приводил коня в чувство. И Салям стал абсолютно адекватным под всадником, спокойно работал в манеже и на плацу. Больная нога тоже больше не тревожила его.
       Но вот приехали покупатели. Им посоветовали купить тонконогого буланого текинца с большим белым «сердцем» во лбу, а ездить на нем снова взялась госпожа начкон. Берейтор был моментально снят с лошади. Но не тут-то было — Салам оказался слишком умен! Через некоторое время он взбунтовался и категорически отказался работать под «старой знакомой». Конь замкнулся окончательно и бесповоротно. Видимо, решил, что все его предали, и хороших, добрых двуногих в мире больше нет.… Тогда его хозяйка Марина поняла: коня надо спасать. Она увезла его на частную конюшню, где работали ее друзья, Оля и Дима Гришенковы, мастера спорта по выездке, и подарила лошадь им. А они привезли коня к новому хозяину. Так Салам попал на конюшню в Галицыно-3, к Игорю Гранкову. Там он и встретил человека, который смог любовью и лаской вернуть коню веру в людей. Шел май 2005 года…

КСЕНИЯ РЯБОВА — капитан команды «Алые паруса» (Московская обл.). Училась у МСМК Т.Л.Куликовской и тренера А.А. Погодиной. Опытный всадник-инвалид, ездит верхом более 12 лет. Возраст 33 года. Инвалид 1-ой группы. ДЦП. Выступает по 1-ому уровню.
       Начала в 1994 году с иппотерапии в КСК «Битца», затем перешла просто в прокат. В спорт пришла в сентябре 1999 года на ЦМИ. В ноябре того же года состоялся первый выезд Ксении на соревнования. На ее счету много побед, она — многократный чемпион и призер Москвы, трехкратный Абсолютный чемпион России, член сборной России по параолимпийской выездке. Участвовала в Чемпионате Мира 2003 г., Бельгия, где заняла 4-е место в программе КЮР. Привыкла во всем и всегда добиваться поставленной цели, очень переживает, когда что-то не получается. Несмотря на то, что в детстве она была отвергнута обществом и сверстниками, всегда хотела и стремилась быть не хуже других. Рисует акварелью, пишет статьи, стихи и прозу. Окончила художественную школу по классу станковой живописи, курсы журналистики при Университете Дружбы Народов. Работает в СМИ — уже более 10 лет. В душе — романтик и оптимист. Но главным делом ее жизни остаются лошади.
       Выступала на разных лошадях, достававшихся ей по жребию, пока весной 2002 года на Планерной ей не дали Султана. На нем она 3,5 года защищала спортивную честь МККИ и занимала все первые места. Летом 2004 года Ксения ушла из Московского Клуба…. Сейчас выступает за команду Московской Области, созданную самой Ксенией, которая называется «Алые паруса» (тренер Светлана Косырева).
       За упорство и преданность своему делу в декабре 2006 года Ксения отмечена золотой медалью «Честь и Польза» от Благотворительного Международного Фонда «Меценаты Столетия».

Этап 1. ЗНАКОМСТВО
       Когда я, Ксения Рябова, первый раз увидела Салама, он лежал в деннике, подогнув под себя ноги и понуро опустив голову. Казалось, он никого не видит вокруг: ни людей, которые смотрят на него и о чем-то говорят, ни луч майского, радостного солнца, играющий в окнах просторной конюшни, ни собак, бегающих по проходу и игриво прыгающих на руки гостям и работникам КСК. Печальный, равнодушный ко всему взгляд коня был направлен куда-то в пол. Вначале складывалось впечатление, что он болен — много лежал, мало ел и был диковат. Каждый раз, когда мы с тренером приезжали на конюшню заниматься, я видела этот отрешенный взгляд, и мне было искренне жаль Салама. Да и внешне конь мне очень нравился! Тогда я еще не знала о его прошлом. Это мне рассказали гораздо позже. Но когда я смотрела в эти восточные грустные глаза, в моей душе что-то переворачивалось. Я много раз слышала и читала о преданности лошадей арабской и ахалтекинской пород своим хозяевам, а также об индейцах и их верных мустангах. В глубине души я мечтала о коне - друге, который был бы моим вторым я. Дерзкие мысли будоражили меня: а если именно в этой лошади моя мечта может воплотиться в реальность?
       Но все мои тренеры хором твердили: «Текинцы не годятся под инвалида, такого тяжелого как я, у них сложный характер, и они по-восточному упрямы, горячи и строптивы». А поэтому мне приходилось только любоваться буланым конём и слушать переговоры Димы, Оли и Ланы, моего тренера — о том, что им делать с Саламом. Конь был дик и озлоблен, кусался даже в деннике, и никто не мог с ним сладить. Оля пыталась его работать, хоть как-то успокоить, но прогресс был невелик, хотя ей удалось немного растопить замкнутый нрав коня. Несколько раз меня просили дать объявление о его продаже, но слишком высока была цена на дикого текинца, к тому же мерина.
       Тем временем конь потихоньку начал успокаиваться и перестал кидаться на людей, ухаживающих за ним. А осенью остро встал вопрос о лошади под меня. Латвиец Сказ наотрез отказался со мной работать. Он не воспринимал меня как всадника, да и я впервые в жизни начала бояться лошади. Этому предшествовала тяжелая травма, когда я слетела с понёсшего галопом Сказа и сломала ребра. Это произвело на меня очень тяжёлое впечатление. Лана поняла, что мы с этим конем НЕ ПАРА, и начала искать замену.
       В декабре 2005 года Гришенковы съехали с нашей конюшни. Перед отъездом Дима предложил нам взять Салама в команду и попробовать его под меня. Он убеждал, что конь стал абсолютно спокоен и сажал на него 5-летних детей кататься в манеже. Но мой тренер боялась… Я — не здоровый 5-летний ребенок, я — особый случай, и как ко мне отнесется лошадь, которая до этого вообще не работала с инвалидами, предсказать было невозможно. К тому же у тренера не было достаточного опыта работы с лошадьми именно ахалтекинской породы, в основном, она работала с «немцами» — тракенами и ганноверами. По слухам и рассказам своих друзей она знала, как с текинцами бывает непросто. Было решено попробовать коня под более легким всадником-инвалидом. О какие кренделя задними ногами при посыле в рысь и галоп он выделывал, как бил по бортику манежа! Лана молча наблюдала за этой борьбой. Она сама тогда ещё не понимала, что с этим делать.… А для меня все было очевидным! Салам — необычный конь. Он не терпел, когда его бьют по ушам и крупу, сильно сжимают шенкелями, скручивают в «бараний рог», жёстко натягивают повод. Это восточная лошадь, независимая и гордая, она любит свободу и требует уважительных, равных с человеком отношений. Но сказать я этого не могла. Да меня бы и не послушали. Чтобы давать советы, есть тренер…
       Однако на шагу конь вёл себя достаточно спокойно, не проявляя какого-либо беспокойства. И в марте 2006 года меня в первый раз посадили на Салама. Может быть, всё сразу пошло бы нормально, но тренер своими разговорами, рассказами о том, что может случиться, меня напугала. Даже когда меня водили на корде, я была весьма напряжена. Тогда мне было очень страшно. Понятно, что Лана желала предостеречь меня от нежелательных движений, хотела, чтобы максимально аккуратно себя вела на этой лошади. Поэтому я старалась следить за руками и ногами чересчур тщательно, а это и вызывало излишнее напряжение всего тела. Салам тоже вёл себя настороженно. Но, помнится, одно мне понравилось в коне точно: если он чего-то пугался, то не начинал носиться по манежу, а просто вставал как вкопанный, и, пока не поймет, что там за страхи такие, — не двигается с места. Для меня, не имеющей возможности самостоятельно удержаться в седле при неожиданном срыве лошади в галоп или закидке, это было огромным плюсом. И мы решили продолжить нашу совместную работу. Салам удивленно и  опасливо присматривался ко мне. Он не понимал, почему я езжу на таком странно приспособлении с колесами, а не хожу, и почему его приучают подходить к бортику в углу манежа, где сидит этот странный всадник. Мантуар* — это для Салама было ново и страшно. Но через две недели конь смекнул, что ничего в нем ужасного нет, наоборот, если он подойдет, встанет боком и позволит на себя посадить странного всадника, то получит сочное яблоко или сладкий кусочек сахара. И в конце мая я окончательно пересела на Салама.
       Началась  подготовка к Чемпионату России. Мы с тренером не рассчитывали на призовые места, поскольку схемы для моего уровня были достаточно трудные, с уступкой шенкелю. Моей задачей было просто провести лошадь по маршруту, не требуя от нее четкого выполнения элементов, понаблюдать и почувствовать ее. А если все это получится удовлетворительно, то элементы можно подработать в последующий год. Ведь на  обучение лошади таким элементам, как принимание или уступка, пусть даже на шагу, нужно время. И не месяц-два, а гораздо больше. Мне же сейчас нужно было только пройти с ним по схеме, чтобы понять, над чем работать дальше.
       На соревнованиях Салам повел себя очень достойно, хотя и выступал первый раз в жизни. Не испугался новой обстановки, большого манежа, судей и зрителей.  Конь старательно пытался понять, чего я от него хочу, но необычное напряжение моего тела, ног и резкие хаотичные движения рук сбивали его с толку. Он меня не понимал и все еще  не доверял мне. Однако было очевидно, что лошадь соглашается со мной сотрудничать, надо только добиться доверия необычной лошади и необычного человека друг к другу. А если будет доверие и понимание, то появятся и импульс, и элементы, и постановление, и еще много того, что так необходимого для победы, да и просто для хорошего выступления. На тех соревнованиях мы не победили, однако заняли пятое место в личном зачете и третье место в КЮРе. На данном этапе это было весьма неплохо. 63% для Салама, который выступал впервые за свои 8 лет — отличный результат. А самое главное — теперь мы знали, над чем конкретно нам предстоит работать.
       Правда, тут же возник вопрос: КАК? Каким образом объяснить коню, что не нужно обращать внимание на мои непроизвольные движения и напряжение мышц, а нужно просто двигаться, вычленяя из них действительно команды к действию? Как объяснить ему команды, которые я даю, ведь они так отличаются от общепринятых? Решение пришло от моего друга, у которого тоже в свое время  был текинец. Но уговорить тренера пойти на это было проблемой. Страх за меня и недоверие к лошади еще глубоко сидели в ней.  Но моя взяла, она уступила. Мы начали вырабатывать особую программу для нас с Саламом — мы вместе, я и тренер, основываясь на советах моего друга и нашем, прежде всего, моем собственном, опыте. И вскоре после Чемпионата России, июльским жарким днем, когда солнце уже клонилось к горизонту, нас с конем вывели в леваду гулять. С опаской, оглядываясь, все ушли, оставив нас с текинцем одних.

Этап 2. ПРИРУЧЕНИЕ
       И вот, наконец, все ушли. Конь, светящийся на солнце золотистым щелком, долгое время не решался подойти. Видимо, боялся моих резких движений. Шаг за шагом, осторожно приглядываясь, Салам приблизился ко мне. Понюхал, понюхал, и… начал ЛИЗАТЬ. Он лизал мои плечи, руки, ноги, спину, голову. И пощипывал слегка, как это делают лошади, ласкаясь, осторожно прихватывая друг друга зубами. Я не смела пошевелиться — боялась его испугать, боялась и его самого. Напрасно… Он просто исследовал меня, мою коляску. Обошел вокруг, посмотрел, облизал коляску, колеса, спинку, ручки. Интересно же, что ж это такое. Так мы прогуляли с ним без малого полтора часа, пока за нами не пришли и не забрали на тренировку. За всю прогулку Салам не отошёл от меня ни разу, ни на шаг. С того дня началась наша дружба.
       Когда через день я снова приехала, и нас опять вывели гулять, конь просто подошёл и… лег у меня в ногах. Лежал долго, видимо, ожидая, когда я его поглажу. Рука коснулась сильной, теплой шеи лошади, и мурашки побежали по моему телу... Боже, эта махина, которая год назад не подпускала никого к себе и кидалась на людей, лежит теперь около моей коляски, точно собачка, и взглядом просит, чтобы я его приласкала?! Тут вышла тренер. И обмерла. Ей всё стало ясно. Конь принял меня и согласился со мной сотрудничать!
       А Салам тем временем аккуратно встал на ноги и принялся облизывать меня. И теперь всякий раз, когда я приезжала, перед тренировкой мы гуляли, общались, ласкались, целовались… Он как-то понял, что я не могу ходить, и виной тому мои больные ноги. Конь облизывал их с особым усердием. Облизывал он и коляску, видимо, понимая, что она мне помогает передвигаться. Как можно не полюбить такого ласкового коника? Я приносила ему сахар и морковку. Он же отвечал мне добротой и любовью по-лошадиному — позволял делать с собой все, в разумных пределах, конечно. Конь наклонял голову, чтобы я могла трепать и гладить его, не вставая с кресла. Он подходил близко, наклонялся, и начинал аккуратно, чтобы не задеть коляску, копать землю. Брал у меня угощение из зажатой ладони губами, очень осторожно выковыривая кусочки и стараясь не прикусить мои пальцы. Когда же случалось нечаянно прикусить, он в страхе быстро отпрыгивал от меня, а потом виновато поглядывал в мою сторону. И я прощала его. Ибо эти карие глаза, в которых мелькал в те минуты страх, робость и вина за совершенное, нельзя было не простить. Говоря строго и громко, что нельзя так делать, что мне больно, я подзывала его, пыталась объяснить это словами, жестами. Судя по взгляду, конь все понимал.
       Через месяц умница-Салам уже различал мои слова и интонации. Я разговаривала с ним как с ребенком, но уже все понимающим и разумным. Нравилось ли ему общение со мной? Не знаю, он не мог мне этого сказать человеческим языком. Но на наших совместных прогулках конь продолжал стоять подле меня все время, что мы гуляли, и лизал, лизал, слегка прикусывая меня, как лошадь из своего табуна. Когда слишком надоедал, я могла строго сказать: «Отойди, дай отдохнуть!» Тогда конь опускал голову и грустно шел вдоль забора левады, иногда оборачиваясь на меня: а вдруг позову обратно. И стоило только сказать: «Салам, иди сюда! Ко мне, мой Мальчик, мой Колокольчик, иди сюда!» — и Салам обрадовано быстро шел ко мне. Я поднимала руку ладонью вверх, говоря: «Стой!», и конь останавливался, как вкопанный, мотал покорно головой и ждал, пока я разрешу ему подойти ближе. Даже бегать заставляла. Салам почти всегда выполнял все мои команды. К тому он уже времени привык к моим резким движениям и нисколько не боялся их, позволяя трепать, ласкать, гладить его как мне угодно. Мы с ним даже пытались играть в леваде в мячик.
       Естественно, я делилась своими наблюдениями с тренером. Нам пришлось полностью пересмотреть отношение к этой лошади, изменить порядок тренировки. Тренер вовсе перестала на него подсаживаться, разминка представляла собой 15-минутную пробежку на корде и свободную игру, когда Салам резвился, бегал рядом с моим тренером Светланой по манежу, играл с ней, причем — на равных. Забавно было наблюдать за этими играми. Конь сам устанавливал время, когда мне можно было садиться в седло. Обычно когда он набегается рысью и галопом, переходит на шаг и встает около зеркала под балконом — это значит, что конь готов работать со мной. Скоро будет год, как я езжу на нем, и за это время он ни разу не понес, не попытался меня сбросить. Скорее, наоборот, Салам возит меня очень осторожно, прислушивается к моим командам, пытается понять их. Тогда же, в начале июля, мне пришла в голову дерзкая мысль: на время отказаться от железа (от оголовья и трензеля) и седла, и поездить просто на недоуздке на «голой» лошади. Почитала литературу на этот счет и сказала об этом Лане. И мы решили попробовать. Это был второй шаг к установлению доверия между мною и Саламом.
       И вот я сижу на теплой, костистой, узкой спине Салама. Он удивился, но принял это как должное. Раз посадили — значит, нужно работать. Первый же урок выявил у меня кучу ошибок! Конь сам «говорил» мне о них, останавливаясь и требуя правильных команд. На недоуздке Салам оказался абсолютно управляем. Со временем я освоилась, начав управлять самостоятельно. Но тренер на всякий случай шла рядом. По ходу тренировки я корректировала свою посадку, пыталась исправлять свои ошибки, расслабляла тело, ноги, старалась меньше дергать руками. Где-то сама, а где-то помогала тренер. Это было совершенно новым для меня: не коня подстраивали под меня, как это всегда делалось раньше, а я пыталась подстроиться под коня. И, мне кажется, Салам это оценил. А поэтому и согласился с нами работать. Именно в те жаркие дни июля и установилась между гордым текинцем и мной хрупкая нить доверия, готовая, однако, порваться от малейшего неверного движения в любой момент.

Этап 3. ДРУЖБА И ПОНИМАНИЕ ЧЕРЕЗ ЛЮБОВЬ, ЛАСКУ И КАЖДОДНЕВНЫЕ ТРЕНИРОВКИ
       Как я уже сказала выше, первая тренировка без седла сразу вскрыла множество моих ошибок и недочетов, накопившихся за годы тренировок. Я не могла расслабить корпус, колени, бедра; когда мне нужно было выслать коня с остановки или добавить шаг, все сжималось в один комок. На поворотах и вольтах мои руки взлетали вверх, дергая недоумевавшую лошадь. Раньше я не замечала этого. Любое неповиновение лошади под инвалидом на Планерной заканчивалось победой тренера, животное строго наказывалось за непослушание. Наверное, в той ситуации, когда на одного коня за день садится до 5 – 8 больных всадников, и к каждому надо приноровиться, это является единственным выходом. Тренеры добивались некоторых успехов, воспитывая своих питомцев в большой строгости, подчинении и, в тоже время, добротой. Там лошади смирялись со своей участью, и к часто меняющемуся составу всадников-инвалидов они относились спокойно. Им было все равно, где у меня руки и как сильно напрягаются мои ноги или корпус. Но с Саламом этот метод не дал бы результатов. Мой теперешний конь — личность; никакая выездковая лошадь не стала бы меня терпеть так, как терпит он. А значит, мне и ему нужно было учиться понимать друг друга. В этом и помогла мне  езда на «голой» лошади без «железа».
       Вначале Салам часто останавливался, потому что любая хорошо выезженная лошадь знает: когда колени всадника сжаты — это остановка. А что делать, если колени человека сжаты постоянно, и корпус напряжен? Конь был в недоумении. Он пытался мне объяснить, что нельзя так делать. И я старалась делать правильно. Ответ на мое правильное действие следовал немедленно. Как только я чуточку расслаблялась, Салам трогался с места. Но лишь до следующего посыла,  до следующей остановки. К сожалению, не все было в моей власти, моя болезнь тоже оказывала на процесс езды большое влияние. Сначала тренер просто ходила рядом со мной с бичом и пыталась помочь. На третье-четвёртое занятие после того, как я пересела на «голую» лошадь, тренер попробовала взять коня на вожжи. Нужно было объяснить ему, что не надо обращать внимание на мое состояние, нужно просто идти и все. Вожжей Салам не испугался ничуть! Для него это была скорее игра. Вначале он немного поупрямился — как же без этого!  Надо же напомнить о своём текинском характере! Когда тренер сзади пыталась его выслать на вожжи  бичом, он возмущенно топал задними ногами, не понимая,  кого ему слушаться: тренера или меня. Однако Салам быстро понял, что это нужно, прежде всего, мне и ему, разом утих и начал безотказно  работать. Сейчас Салам проявляет недовольство только тогда, когда мы его долго не берем на тренировки.  Или когда не хочет работать под бичом.  Не более того.
       Наша тренировка делилась тогда на несколько фаз. Вначале моя разминка: тренер ведет коня под уздцы или на корде, а я делаю упражнения — повороты корпуса, наклоны вперед и назад, сползания на бок и болтания ногами. Руки зафиксированы с хлыстиком за головой или перед собой. Потом она отпускает нас и идет готовить вожжи.  Еду самостоятельно один, два, три круга и расслабляюсь по максимуму. Если конь останавливается, пытаюсь его выслать. Не всегда получается. Иногда приходится вмешиваться тренеру. Одного строго сказанного из угла «Салам!» хватало, чтоб тот сдвинулся с места. В качестве наказания достаточно было повысить голос. Например, когда Салам кусал тренера за жилетку, требуя лакомства, или прикусывал, играя, корду, повод во время занятий. Тренер, сжимая верхнюю губу, читала мораль строгим голосом. Это действовало.
       Но вот вожжи постелены на земле, и мы с Саламом заходим в узенький коридор, чтобы пристегнуть их. Езда на вожжах была полезна и мне, и коню.  Постановление головы и шеи на вольтах, сбор, активный шаг, остановки с него, диагонали на свободном шагу, — все это кропотливо отрабатывалось изо дня в день, из раза в раз. Я училась разделять работу рук и ног, управлять опущенными руками, придерживаясь за ремешок на седле, высылать шенкелями, не напрягая корпус и бедра настолько, насколько могу. А Салам учился не реагировать на мое напряжение, понимать мои команды, и активно шагать.
       Последние 15 минут мы с конем шагали по манежу одни, пытаясь повторить то, что делали на вожжах, но без помощи тренера. После вожжей Салям вышагивал лучше, хотя всё-таки недостаточно активно. Поначалу, в первые месяцы работы, он сильно отвлекался, играл с поводом, кордой, мотал головой, видимо, скучая. Но постепенно начал втягиваться в работу, как человек, и перестал баловаться.  Когда мы с тренером видели, что конь психологически устал и думает не о работе со мной, Лана брала его на корду, и мы бегали два круга рысью. Причем тренер высылала его хлыстом или концом корды, а я насколько могла сильно и быстро работала шенкелями. На этом мы тренировку заканчивали.
       Само занятие от посадки на лошадь до спешивания длилось не более 30-40 минут. Почему? Да, я могла бы заниматься больше, по часу-полтора. Но мы думали о коне. Работа со мной должна была оставаться интересной ему, быть  в радость. Вначале я не понимала этого. Я привыкла к другому подходу к лошади и тренировкам, потому что никогда не принимала участие в воспитании коня, на котором выступала, будь то Султан или Габат. На Планерной все это делали тренер с коноводами, я же приезжала 1-2 раза в неделю, чтобы потренироваться и выступить. У меня к коням было отношение…. Может быть, я сейчас скажу глупость, но отношение было как к машинам, автоматам. Они должны…. потому что это нужно мне! Мне было наплевать, что у коня, может, нога болит, или настроение не то, и ему не хочется работать. Салам кардинально поменял моё отношение к этому вопросу. Постепенно я научилась прислушиваться к лошади, понимать ее знаки, думать, как ей удобнее. Я научилась искать компромиссное решение, чтобы и коню было легче понимать мои действия, и мне было комфортнее на нем.
       Я проводила долгие часы возле его денника, наблюдая и общаясь с ним после занятий. И однажды поймала себя на том, что думаю, как сделать, чтобы коню было бы лучше подо мной. А ведь раньше меня интересовал только мой комфорт! Я советовалась с тренером и друзьями по конному сообществу, искала в книгах ответы на свои вопросы. Опираясь на изученные книги  и статьи, путем анализа я разрабатывала своё видение, понимание моей лошади. Это подняло на иную ступень наши отношения с Саламом: конь — не машина, а живое существо со своим видением мира и характером. Он может быть не только слугой, но и партнером, и даже близким другом, все прощающим и осмысляющим. Он — живой, гордый, восточный чистокровный красавец и требует к себе уважения!!! Отношения с ним должны быть равноправным партнерством, и я должна уметь, если потребуется, уступать ему. Разговаривать с ним, лелеять и ласкать его одного. И тогда он будет уважать, любить меня. Наверное, странно это выглядело со стороны большинства спортсменов-конников. Это походило больше на отношения Североамериканских индейцев и одичавших мустангов или отношения древних жителей Кавказского и Азиатского региона к своим коням, которых не подчиняли, а приручали. Такой путь предстоял и мне, если я хотела добиться расположения моего гордого Аргамака.
       В ноябре я снова села в седло, но от недоуздка не отказалась, т.к. поняла, что так лучше коню. Недоуздок мы просто надевали поверх оголовья. Мой ступенчатый повод пристегивали к нему, а вожжи — к трензелю. Вроде бы коню так было спокойнее: и я его резко не дергала, и тренер могла дать ему правильное постановление шеи и головы, например, на вольту.  Ещё мы попробовали надеть подперсье, чтобы я могла зафиксировать руки у седла, но конь не потерпел ремешки на шее, он закусывал их во время занятия, отвлекаясь от процесса. Поэтому руки я держала, да и держу, внизу сама как могу. Ездила я без стремян: ноге свободнее, да диапазон  движения шенкеля больше. Конь уже понял, что на вольту нужно слегка повернуть голову к центру круга, на диагонали — растянуться  и прибавить, и  все это он делал чётко, когда мы были одни в манеже. Заметив это, я иногда специально просила в конце тренировки тренера оставить нас с конем один на один. Так оказалось легче договариваться нам обоим. Видимо, присутствие тренера в манеже заставляло лошадь слушать одновременно и тренера, и всадника, а это на некоторых элементах стало уже лишним. Теперь Салам поворачивал ушки ко мне и слушал, что именно я велю ему делать. Эти 10-15 минут казались самыми долгими, интересными, полезными и продуктивными. Я начала хорошо чувствовать и понимать Салама, а он не отвлекался, честно работал и потихоньку доверился мне.
       Одно продолжало меня беспокоить — ощущение, что конь едет на мне, а не я на нем. Я никак не  могла заставить его двигаться активно, хотя и понимала, что он может, просто ленится. А мне не хватало смелости… Неуверенность в себе, страх, воспоминания о горьком опыте прошлого падения с лошади еще долго сковывали мои же действия. Сейчас, когда прошло время, могу сказать точно: я просто-напросто не была готова к такому скачку вперед. Но решающий день настал.

Этап 4.  ДОВЕРИЕ ДРУГА
       Прошло полгода с тех пор, как я пересела на Салама. Но у меня все еще не получалось добиться от коня именно работы: активного, а не умирающего шага, чуткости к шенкелю и поводу. Не хватало решимости. Теоретически выдрать его, как сидорову козу, я могла. Но боялась, что это может разрушить наши отношения. К тому же я не знала, как отреагирует Салам: понесет, сломя голову, или встанет навсегда. Но после декабрьских соревнований, за две недели до Нового года, вдруг произошло невероятное. Я, наконец, смогла разозлиться на себя, на коня, на свой страх и свою неуверенность. Накануне был нелицеприятный разговор с тренером, в котором затронуты были мои честь и самолюбие. И я решила  доказать Лане, что рано меня еще списывать на третьи роли, что есть еще порох в пороховницах, и я ничуть не  хуже других ребят из нашей команды! По приезде на конюшню я попросила надеть мне шпоры, боковые, мягкие. Дальше все шло как обычно. За исключением конца! После  работы на вожжах, взяв повод в правую, более здоровую руку, а хлыст в левую, и сама, как говориться, «закусив удила», я больно ударила Салама пару раз по левому плечу, одновременно с этим выслав его ногами. Конь удивился такому поведению своего всадника, но ничего плохого не сделал, лишь покосился: мол, «что тебе нужно???» Я  повторила свои действия, но уже мягче.  Тренер, видя это, не стала нас останавливать. Просто отошла в угол манежа и стала ждать, чем все закончится. Хлыст даже не бил, а гладил коня по шее и плечу, когда сильнее, когда слабее. Левая  нога работала на посыл, как могла, часто, а правая была на подхвате. Конь долго не понимал, с чем связанны перемены в моем поведении. Наконец, до него дошло, и он… ЗАШАГАЛ!!! Красиво, широко и активно. Как только я это почувствовала, то убрала хлыст с плеча лошади себе под колено, продолжая посылать ногой. Но когда он начинал лениться, хлыстик снова слегка ударял его по плечу. Салам понимал теперь, что мне от него нужно. И сделал рысь по стеночке, без корды, со мной. Вместо положенных 45 минут я занималась больше часа. Но после этой тренировки было такое удовлетворение, такое чувство победы над собой! Я смогла заставить лошадь работать так, как мне надо, и мне просто хотелось летать! Казалось, сейчас ко мне  вернулась уверенность в себе, которой не было уже года два.
       Но наша тренер к этому отнеслась более сдержанно. Как-то поведёт себя конь, поняв, что требования изменились? Согласится работать или решит, что можно продолжать лениться, игнорируя всадника с ограниченными возможностями? А может, просто встанет? Лишь когда я, после недельного перерыва, села на Салама и повторила свои действия, а конь понял и заработал, зашагал активно, ей стало ясно: мы с Салямчиком договорились. Он согласился с тем, что его так высылают, и начал работать по-настоящему.
       Новые возможности дали мне много новых наблюдений, а, значит, необходимо было менять режим, план тренировки. Например, я сообразила, что после рыси, которую мы делали обычно в конце занятий, конь становился очень чутким на шенкель и очень хорошо, активно двигался. Рысь мы перенесли на начало, после моей разминки. И не два кружочка, а несколько славных, энергичных кругов; в правой руке — повод, в левой — хлыст возле плеча лошади. Мы  с Саламом договорились: когда я даже несильно трогаю его хлыстом по плечу, он начинает шагать быстрее, а с третьего – четвертого раза — уже идёт в рысь. Если он начинает упрямиться, не желая бегать в одну сторону, я его ставлю на стенку и продвигаю, добиваюсь рыси. Никогда не отступаю! Салам же со своей стороны никогда не срывается в рысь сразу, ждет от меня подтверждения хлыстиком. И только тогда, когда я чувствую, на движении пряча хлыст под колено, что конь и без него спокойно поднимается в рысь от левого шенкеля, мы начинаем работать.
       Почему так важно, что рысь делается без тренера и не на корде? Лошадь привыкает к моему особому воздействию, и начинает его чувствовать, откликаться на него. Я сама учу Салама  понимать меня и слушать мои ноги, руки. А если мы бегаем с тренером, тут уже нет моего влияния на коня, он отвлекается на человека, бегущего рядом с ним. И это гораздо менее эффективно. В принципе, Салама нужно двигать рысью несколько раз за урок, давая ему разрядится и отдохнуть, и я могу это делать, но Лана боится за меня, ибо это большая нагрузка на спину, и не разрешает. Осторожность тут не помешает, хотя теперь я чувствую свою лошадь лучше, чем кто-либо, и знаю, что ей нужно. Думаю со временем убедить Лану в необходимости частой рыси, это нужно в первую очередь для коня . А я… Я  приспособлюсь как-нибудь.  
       Сейчас в работе Салам прощает мне все ошибки, вольные и невольные. Даже если я задеваю концом хлыста по его ушам. Но он по-прежнему не любит, когда я нечаянно заезжаю ему по крупу. Возмущается, слегка вскидывает задом, словно напоминая: «Не делай так, мне больно». Но понимает, что я это сделала не намеренно, и продолжает работать, не останавливаясь. Сейчас он вырос внутренне, приспособился ко мне, перестал закусывать повод с тех пор, как я начала слаженно, координированно на нем ездить, и быстро учится, осваивая новые элементы. Такое впечатление, что ему нравиться со мной сотрудничать и общаться.
       Конь по собственной инициативе начал откликаться  на  хлыстик справа, по плечу, а я ведь специально не учила его этому. Теперь уже мне нужно идти ему навстречу, преодолевать себя и свою болезнь, чтобы совершенствовать езду. Уже учусь перекладывать хлыст из одной руки в другую, работать ногами, не поднимать рук, делать вольты с постановлением и уступку. Но нам обоим еще очень многому предстоит научиться.
       Одно ясно: это мой конь, и мы нашли друг друга. Ему никто не нужен, кроме меня, такой он однолюб.  Со  всеми, кто на него садится без меня, он ведет себя иначе: козлит, ссаживает. Совсем недавно, в январе, я узнала, что с ним было до того, как он попал к нам на конюшню, и всё встало на свои места. Я поняла, почему Салямчик так себя ведет: в некоторых случаях — покладисто, в других — агрессивно. Мне всё стало ясно. Но это лишь добавило моей симпатии и любви к бедному коню.
       Есть мысли сейчас немного ограничить влияние моего тренера Ланы на Салама. Мне хочется быть один на один с ним в манеже и договариваться об элементах самим. А тренер наблюдала бы за нами и помогала советами. Мне кажется, что я сама со временем почувствую, как и что делать. Салам — конь одного хозяина, и  надо учитывать эту особенность. Любопытно наблюдать, как сейчас тренер пытается на разминке в начале тренировки наладить с ним дружеские отношения, и как он реагирует на все, когда в ее руках есть бич, и когда его нет. Не хочет иметь дело с человеком с бичом, а без бича — пожалуйста! Это ещё раз показывает, что эту лошадь силой не возьмешь. Теоретически Лана должна просто отойти в сторону… Но, увы, понимаю, я — не совсем здоровый всадник, и если что случится… Хотя — что может случиться со мной на  Саламе!? Это подтверждает недавний случай на конюшне.
       В конце января 2007 года мы с подругой 6 дней жили на конюшне. Ухаживали за Саламом, брали его каждый день в работу. Салам понял: Таня — мой друг, а « друг моего друга — мой друг». И воспринимал ее абсолютно спокойно. Она чистила его, разминала на корде и потом передавала мне. Я его работала без тренера, одна, и больше часа. Как ни странно, он был рад этому. Он готов делать всё, о чём я попрошу. Весь день я проводила с ним на конюшне и говорила, болтала как с человеком.  Это время очень помогло мне вырасти. Я гуляла с ним гуляла на морозе перед тренировкой. Салам тянул меня за рукав шубы, точно звал поиграть, снимал с меня шапку и опять лизал, выражая так свои чувства. А после тренировки мы с Таней приводили его в порядок, я его кормила обедом, поставив ведро с овсом на колено и приоткрыв денник. Это такое необыкновенное чувство, когда ты кормишь своего коня, а он жадно чавкает, оглядываясь по сторонам — как бы не отняли. А ты ему что-то ласково говоришь, гладишь его по щекам, шее, ушкам. А вечером конь уже ждет тебя у двери, топает ногами и мотает головой, приветствуя. Это так здорово! Да и в тебе вырабатывается чувство ответственности, любви и понимания лошади.
       Удивительно, но Салам ревнует и защищает меня от других лошадей. Как только какой-нибудь конь покосится на меня — Салям прижимает уши, пытает его укусить, мол, «на моё не заглядывайся!» А мне — берет ли он морковь или сахар, ловя мою руку, — никогда теперь не прикусит палец. Вот тебе и строгий текинец! Именно в эти дни Салам сам начал мягко предлагать галоп по стенке. И опять сам, почувствовав, что я сползаю, не дал мне упасть: перешел с рыси на шаг и встал, ожидая тренера, чтобы она помогла мне поправиться в седле. Я всей душой привязалась к умному коню, готова терпеть всё и заниматься, заниматься, заниматься — много и упорно. Если по какой-то причине пропускаю тренировки, переживаю страшно. Потому что понимаю: коню не объяснишь мои проблемы, он будет ждать и может обидеться. Я же вижу, как он ведет себя с тренером, если мы его долго не берем, и понимаю, как это истолковать. Но подо мной он ничего такого не позволяет, ибо на друга не обижаются.  Он тоже научился прощать меня.
       Конь каким-то образом понял, что у меня, как и у него, была трудная жизнь, пожалел и впустил в свое большое сердце. Теперь я понимаю, чего не хватало некоторым всадникам, ездившим на нём до меня. Им не хватало понимания лошади: они требовали с него, а надо было ПРОСИТЬ И УМЕТЬ, в тоже время, настоять на своём.
       Некоторые из вас упрекнут меня, что я слишком очеловечиваю лошадь. Лошадь — животное, и души человеческой не имеет. Но для меня за этот период времени стало очевидным обратное: Салам — как человек, он понимает обиду, уважение, ласку и любовь, но он добрее, преданнее и чище, чем многие люди, которых я встречала на своем пути. Он умеет ценить истинную дружбу. По-своему, по-лошадиному, но умеет. Иногда то, о чем мы  мечтаем с детства, приходит к нам уже в зрелом возрасте, но мы не замечаем этого. Салам для меня, прежде всего, друг. Я понимаю его без слов. Это вершина общения  человека и «думающего коня». Сейчас я часто задаю себе вопрос: почему Салам появился лишь сейчас, а не, скажем, года два-три назад? — Всё просто! Ни я, ни мой тренер Лана не были  готовы к этому. Мы могли бы всё испортить. Всё, задуманное Богом. Ибо в этом мире ничто не бывает случайно, тем более — такие встречи.
       Скоро у нас соревнования. Мы с  Саламом готовимся выступать. Тренер волнуется. Но мне почему-то кажется, что у  нас всё получится. Необычный конь не подведет необычного всадника. Я сама распланировала тренировку перед стартом. Это так ново. Но так приятно!
       Предложи мне сейчас другую лошадь, я откажусь. Лучше и умнее, чем мой Салямчик, нет лошади на всём белом свете.  И его дружбу, его доверие я терять не хочу. Для меня он больше, чем лошадь. Он — мой друг, предать которого я не могу, да и не хочу. Слишком много вложено в наше понятие ДРУЖБА!